Когда в СССР вышел сериал «Семнадцать мгновений весны», это было событие не только внутреннего масштаба.
Крупнейшие мировые издания писали о нём, как о важной культурной и политической акции. Особенно интересны материалы, появившиеся почти сразу после премьеры: в январе 1974 года откликнулась The New York Times, а за несколько недель до этого — The Washington Post. Что увидели американцы в фильме Татьяны Лиозновой — искусство или идеологию?
The New York Times
В заметке от 7 января 1974 года под заголовком Soviet Spy Thriller Exposes U.S. Plot обозреватель Хедрик Смит пишет:
«Для русских война — не история, а живая ткань повседневности, и “Семнадцать мгновений весны” оказался одним из самых мощных телевизионных событий».
В центре внимания американского журналиста — образ Штирлица, разведчика с лицом аристократа, и посыл фильма: западные союзники были ненадёжны, а Даллес якобы пытался договориться с Гиммлером о сепаратном мире.
The New York Times отметила документальную форму подачи, флешбеки, фронтовую хронику, убедительную актёрскую игру. Но назвала сериал «вымышленным документом», где факты переплетены с домыслами. Газета утверждала: «Советский зритель теперь уверен — если бы не Сталин и не Штирлиц, США сдали бы СССР».
The Washington Post
В декабре 1973 года The Washington Post вышла со статьёй Popular Soviet Film on War Clever Political Propaganda. Её суть в том, что сериал — пропагандистский и откровенно антиамериканский.
«В этом фильме нет и намёка на реальный ход событий», — говорится в тексте.
Журналисты подчёркивали: в США нет данных о переговорах Гиммлера и Даллеса, на которых построена интрига. Для американцев, писала газета, особенно странно, что в центре сюжета — идея предательства союзников.
Интересно, что статья The Washington Post была переведена для КГБ — и отмечена от руки одним из высокопоставленных чиновников: «Убедительно, но не в пользу США». Внутренние документы свидетельствуют: власти внимательно отслеживали, как воспримут сериал на Западе.
Вас также может заинтересовть: Берлин, 1945-й. Кабинет Мюллера. На стене — привет из Москвы, который не заметил Штирлиц.
